ЛІВА СПРАВА - Портал українських лівих

Я считаю, что массовое движение может возникнуть вследствие взаимодействия всех мелких инициативных групп (в том числе посредством совместной орга­низации и участия в единых днях дей­ствий). Будет ли жилищная проблема доминантной, я не знаю. Но если не действовать там, где происходит про­цесс активизации основной массы людей, массового социального дви­жения никогда не будет. Сегодня это происходит на основе жилищных про­блем, завтра это может быть что-то другое. Но левым надо быть вместе с людьми, которые только вступают на путь активной коллективной деятель­ности.

Конечно, у инициативных групп жителей есть свои слабости. Мало ресурсов, слабая организация, сла­бая солидарность. Обыватель в мас­се привык действовать совершенно по-иному — обращаться либо к вла­сти, либо к «своему» человеку во власти, привык решать проблемы не­формальным образом, по обыватель­ской схеме действия. Сломать это крайне сложно. Это укоренено в со­знании, в традициях. Поэтому любой процесс превращения обывателя в общественного активиста — это са­мая положительная тенденция. Если обыватель не станет активным, то кучка левых идеологизированных активистов никогда ничего самосто­ятельно не изменит.

Большинству левых активистов имя Карин Клеман хо­рошо знакомо благодаря деятельности возглавляемого ей института. Несмотря на «академическое» название, Институт "Коллективное действие" (ИКД) — организация, непосредственно вовлеченная в обще­ственную жизнь и играющая немалую роль в развитии рос­сийских социальных движений. Однако Карин не только левый активист, она еще и социолог, который исследует проблемы трудовых отношений и общественной жизни.

Вы живете в России больше 10 лет. Какие изменения в ра­бочем, протестном, социальном движениях произошли за этот период?

Первый раз я приехала в Рос­сию в 1994 году. Это был период депрессии. В социальном, психоло­гическом смысле российское обще­ство находилось в состоянии глу­бокого шока из-за тех быстрых пе­ремен, которые происходили в стра­не. Тогда был самый большой спад активности людей.

Если смотреть на тенденции, то первый массовый всплеск происхо­дил в конце 80-х — начале 90-х. Это и шахтерское движение, рабочее дви­жение в целом, неформалы, экологи­ческое движение, национальное дви­жение в республиках и т.д. Много раз­ных людей не то чтобы объединились, но получилось так, что все более или менее одновременно вышли на ули­цу. Везде происходили массовые ми­тинги, в том числе и в Москве. На этой волне и случился распад Советского Союза, перемена власти. Но после прихода Ельцина и команды так на­зываемых демократов вся эта актив­ность сошла на нет. Тому несколько причин. Во-первых, у многих было ощущение, что они добились своего. Произошла смена системы, наступи­ли демократия, рынок. И каждый по­нимал под этими словами, что хотел. Ельцин представлял свою команду как «глас народа», который реализу­ет надежды людей, реструктурирует общество, обеспечивает реформы и движение к демократии, рыночной экономике.

Кроме того, общественный дис­курс в начале 90-х был такой: интеллектуалы, журналисты, политики говорили, что политика — это дело профессионалов. Многие говорили так: «Помитинговали, развлеклись немного, и хватит. Теперь займитесь своими делами». Я утрирую, но все это наглядно видно из статей и выс­туплений того периода. Политичес­кая элита и интеллигенция откровен­но презирали простой народ. В их глазах любой протестующий был идиотом, консерватором, который испытает ностальгию по старой ком­мунистической системе и не может адаптироваться к новой жизни. Вот такая операция по дискредитации протестного и, если хотите, рабоче­го движения.

Потом случился 1993 год. На мой взгляд, это было чисто политичес­кое столкновение, которое стало концом даже видимости демократии. Но, тем не менее, это был микроконфликт, в котором участвовало очень мало людей. Приехали, конеч­но, какие-то активисты из регионов, но в основном страна пассивно на­блюдала за тем, что происходит в Москве. После произошедшего пе­релома наступил самый крупный спад активности населения вплоть до 1996 года. Люди не хотели зани­маться политикой, совершенно ото­шли от этого «грязного дела». Кро­ме того, я всегда говорю, что когда люди сидят в дерьме, их мало забо­тят проблемы самоорганизации или участия в коллективных акциях. Люди были заняты выживанием, они, как это принято говорить, вык­ручивались. Это было царство не­формальных практик для спасения себя и своих близких.

Начиная с 1996 года в связи с тем, что ощущалось большое недо­вольство ельцинской властью, оли­гархами, последствиями приватиза­ции, а также потому что люди уже пожили какое-то время в этой сис­теме, вновь начался небольшой подъем. На этот раз это больше ка­салось рабочего движения. Самый известный случай — это рельсовая война. В 1998 и 1999 годах во многих регионах были случаи захвата пред­приятий, создавались народные предприятия, коалиции между раз­ными профсоюзами, рабочими коми­тетами, в основном для того, чтобы спасти предприятия от недобросове­стных работодателей, которые в свое время купили эти заводы не для того, чтобы они работали, а чтобы обанк­ротить их. Рабочие боролись за со­хранение производства. Мы знаем достаточно успешные примеры на целлюлозном комбинате в Выборге, на Ясногорском комбинате. Был опыт длительного самоуправления и ра­бочего контроля. Но со временем эти попытки сошли на нет. К сожалению, такова реальность капиталистичес­кого уклада.

И тут случился финансовый крах, который в некоторой степени изменил положение в производстве. В том смысле, что в России стало выгоднее производить из-за де­вальвации рубля. Произошел не­большой подъем промышленности и некоторое изменение экономичес­кого курса.

Потом начался новый этап — «стабильная» путинская вось­милетка.

Да, потом пришел господин Пу­тин, а вместе с ним — слова о дикта­туре закона, стабильности, о возвра­те авторитета на международной арене. Все озвученные цели полно­стью соответствовали ожиданиям людей. Основной массы. Путину, в общем, доверяли. Отсюда самая большая пассивность во всех сфе­рах общественной жизни как раз в начале 2000-х. Об этом говорит ста­тистика забастовок, мониторинг протестных действий. Насколько я могу судить по СМИ и по собственным на­блюдениям, люди были выжидали. Ак­тивизация людей, которую можно сравнивать с аналогичной активно­стью конца 80-х — начала 90-х (хотя это качественно совсем другая вол­на), началась в 2005 году. Это, ко­нечно, массовые выступления про­тив монетизации льгот. Надо отме­тить, что это были спонтанные выс­тупления. Мы проводили исследова­ния, и они показали, что пенсионеры очень эмоционально реагировали на то, что их лишили всех льгот — транспортных, по оплате телефонной свя­зи, скидок на медикаменты. Это был гневный бунт, который достаточно быстро, но не сразу пытались орга­низовать разные организации, раз­ные лица. Говорю очень осторожно, потому что подключились как оппо­зиционные партии, например КПРФ, так и многие общественные органи­зации, а даже отдельные лидеры. Кстати, уже летом 2004 года была создана коалиция Совет обществен­ной солидарности, в нее вошли такие крупные организации, как Всерос­сийское общество инвалидов, две организации «чернобыльцев», пра­возащитные организации, большое количество самых разных профсо­юзов. Летом перед чтениями зако­нопроекта о монетизации были орга­низованы крупные митинги в Моск­ве — без официального участия КПРФ и силами общественных орга­низаций, — в которых участвовало несколько тысяч человек. Это же не­виданно! Информация, так или ина­че, расходилась по стране через сети этих структур. И когда начались сти­хийные пикеты и митинги, эти орга­низации тоже подключились.

Самую положительную роль иг­рали в данных выступлениях моло­дежные левые организации, некото­рые политические группы или обще­ственные организации и просто от­дельные люди. Тогда в рамках акций протеста выделились лидеры, ока­завшиеся способными вести толпу, сплотить людей для более осмыслен­ных действий. Некоторые из них до того вообще не занимались полити­кой и общественной деятельностью. Примером может послужить Ижевск. Там выявилось несколько лидеров, которые впоследствии создали Коор­динационный совет гражданских действий. Сделали они это как раз для того, чтобы придать спонтанно­му движению организационную фор­му и устойчивость. И именно в тех регионах, где появились подобные лидеры, где спонтанные выступле­ния приняли организационную фор­му, создали структуру, способную выступать на переговорах, люди до­бились наибольших результатов. При условии, конечно, что официальные бюрократизированные партии типа КПРФ не взяли процесс под контроль, что окончательно погубило низовые инициативы.

Интересно отметить и то, что движения против монетизации слу­чились совершенно неожиданно для всех. Власть поняла, что она ото­рвана от действительности. Делая то, что им заблагорассудится, чи­новники думали, что народ — быд­ло. У меня есть основания говорить именно так, потому что обыватель­ский сленг — это то, что мне гово­рят бюрократы во время интервью. Я участвую в исследовании, в рам­ках которого мы интервьюируем бюрократов разного уровня. На воп­рос об их отношении к протестным акциям, социальным движениям, об их влиянии, они смеются со слова­ми «Где вы видели протестное дви­жение? Мы сами их организуем, ког­да они нужны». Только презрение и никакого признания того факта, что могут быть автономные от власти гражданские инициативы. Бюрокра­ты в это совершенно не верят. И журналисты, интеллигенция тоже этого не прогнозировала. Пенсио­неры и льготники удивили всех и по­казали, что российское общество способно на активные совместные действия, если проблема касается всех. Напомню, что закон о монети­зации коснулся десятков категорий льготников. Это стало толчком к тому, чтобы люди проснулись, что они вновь осознали, что вместе они — сила. И власть была вынуждена идти на уступки. Не на все. Но люди все равно поняли, что выступления были не напрасны. В тех регионах, где были созданы коалиции, эта вол­на протеста против монетизации продолжалась достаточно долго. Минимум еще полгода или год.

Затем начался новый поток ре­форм, которые вслед за монетиза­цией льгот касались социальной сфе­ры. Сферы, крайне чувствительной для людей. Это не западное обще­ство, где речь идет об абстрактной справедливости, о равноправии муж­чин и женщин, о правах секс-меньшинств. Здесь мы далеки от этого. Здесь должны быть проблемы, кото­рые касаются людей каждый день. Чтобы человек прямо ощутил, что его права нарушают, и осознал, что на это необходимо реагировать. И по­этому новый виток антисоциальных реформ, начавшийся после второго мандата Путина, объясняет активи­зацию на микроуровне, то есть воз­никновение очень мелких соци­альных инициатив. В первую очередь в сфере жилья, где возникли и все еще возникают сотни инициатив. От­части это экологические проблемы или проблемы нарушений прав от­дельных категорий — инвалидов, автомобилистов и т.д. С большими трудностями и очень медленно идет процесс координирования этих ини­циатив на разных уровнях.

Затем рабочее движение. Надо отметить, что в 2005 году, когда на­чался последний подъем активности разных социальных категорий, новое профсоюзное, рабочее движение практически отсутствовало, а пото­му почти не участвовало в уличной, забастовочной борьбе. Подъем ак­тивности рабочего движения пришел­ся уже на конец 2006 года.

Сегодня много говорится о росте рабочего движения, раз­витии новых альтернативных профсоюзов. Но несмотря на все успехи профсоюзов, между прочим, информационно под­держанных разными медиа, массового характера рабочее движение не приобрело. Какой сейчас этап, на ваш взгляд, оно переживает? В чем главное пре­пятствие активизации движения, участников?

То, что происходит сейчас в ра­бочем движении, может показаться каплей в море, если судить по тому, что у нас было в период 90-х. Но если сравнивать с тем, что было в начале 2000-х, то это просто рай. В ИКД мы отметили как минимум 35 трудовых конфликтов за прошедший год. Ко­нечно, это мало для такой огромной страны, как Россия, но, тем не менее, это стоит отметить.

Есть качественные сдвиги. О чем речь? Перед нами новые типы конф­ликтов. Об этом говорит и Кагарлицкий. Это конфликты наступательные. Это не бунты людей, которые уже не­сколько месяцев не получают зарп­лату. Это уже протест людей, которые получают зарплату и которым не нра­вится наплевательское отношение к себе со стороны менеджмента. Я не говорю, что сейчас рождается рабо­чий класс. Я так не считаю. Но какое-то минимальное классовое сознание, основанное на чувстве принадлежно­сти к определенной социальной груп­пе — рабочей в данном случае, при­сутствует. И рабочие осознают, что их интересы прямо противоречат ин­тересам работодателей.

Рабочие на тех заводах, где я про­водила исследования, отмечают, что они стали получать меньше из-за инфляции последних месяцев. Инф­ляция сыграла большую роль как фактор недовольства. Этого, конеч­но мало, но фоновое недовольство необходимо, чтобы люди подключи­лись к каким-то протестным акциям. Рабочие отмечают также разницу между своими зарплатами и зарпла­тами менеджмента компании. Они отмечают рост прибыли предприятия, основываясь на открытых источни­ках, где публикуются эти цифры. На­пример, «АвтоВАЗ». Прибыль была опубликована. Она резко выросла как раз в 2007 году. Цифры зарплат ру­ководителей тоже были опубликова­ны, потому что шла предвыборная кампания, и директоры участвовали в выборах. Все это было на слуху, и люди говорили о безумной разнице в зарплатах. Такое недовольство, я ду­маю, испытывает большинство, но это не значит, что оно выливается в тру­довые конфликты. Это фон, так же, как экономический рост или стаби­лизация.

Фоновая ситуация объясняет об­щее недовольство, но предпосылки для таких активных коллективных действий, как забастовка, лежат в плоскости конфликтных отношений между рабочими и работодателем, а также в более субъективных момен­тах, связанных в том числе со спецификой ситуации на определенном предприятии. На макроуровне мож­но выделить еще и фактор прихода нового поколения рабочих, которое меньше остальных воспитывались в советской системе. Поэтому иногда молодые рабочие меньше, чем их старшие товарищи, признают патер­налистские модели отношений с ра­ботодателем. Чтобы объяснить, как начинаются трудовые конфликты, надо понимать, что все очень ситуа­тивно. Нужно, чтобы скопилось мно­го факторов. И самую большую роль сыграет человеческий фактор. То, как отреагируют отдельные люди. И там, где найдутся лидеры, просто инициирующие какое-то обсуждение, какое-либо действие, недовольство сможет принять некие организован­ные формы. Так началась забастов­ка на «АвтоВАЗе». Совершенно сти­хийно. Сначала возникла идея пись­ма протеста руководству, притом коллективного. Значит, надо соби­рать подписи. Так выделяются сти­хийные лидеры, которые начинают искать контакты в других бригадах, цехах. Они встречаются уже вне за­вода, пытаются решить, как добить­ся удовлетворения своих требований. Профсоюз «Единство» присоединил­ся буквально накануне забастовки. Люди пытались самоорганизовать­ся, конечно, совершили ошибки в некоторых юридических вопросах, в ведении переговоров. Но как социо­лог я отмечаю эту поразительную тенденцию к самоорганизации. То есть, еще раз повторю, важен фак­тор появления стихийных лидеров, которые способны взять ответствен­ность и выполнять публичную роль. И со временем в процессе коллек­тивных действий они утверждаются, приобретают навыки, уверенность, преобразуют свой взгляд на себя, других и окружающий мир. Кроме того, и это немаловажный момент, они начинают получать от своей ак­тивности удовольствие. Их призна­ют, с ними считаются, их мнение учи­тывают. То есть это не самопожерт­вование.

Важно отметить, что рабочие, ко­торые встают на путь коллективных действий, конечно, встречают сопро­тивление и подвергаются репресси­ям почти сразу, тем более — во вре­мя забастовки, но это не главное пре­пятствие. Наоборот, это нередко воо­душевляет людей. И часто рабочие, которые прошли через жесткий тру­довой конфликт, в основном на ста­рых советских предприятиях, произ­носят такую фразу: «Мы не боимся!» Не факт, конечно, что преодоление страха долго продержится после окон­чания забастовки.

Может, страх и не появится, но накал страстей точно уменьшится, ведь забастовка — это эйфория, эмоциональный подъем. Но это лишь временный период.

Верно, если нет коллективной структуры, которая поддерживает со­лидарные установки, то энтузиазм достаточно быстро спадает. Нужны профсоюзы. К сожалению, есть они не везде. А там, где профсоюзы есть, они часто выступают против забас­товки и против такой стихийной ини­циативы. Я сейчас говорю в основ­ном о профсоюзах, входящих в со­став ФНПР. Но я думаю, и среди но­вых профсоюзов есть ячейки, по-разному настроенные в отношении стихийных и обреченных на неуспех акций.

Что делать? Реформировать крупный профсоюз типа ФНПР? На мой взгляд, это крайне сложно. Со­здать новый, опираясь на волну ак­тивности? Наверное, можно, но тоже сложно. И можно вступить в альтер­нативный профсоюз. Но тут начина­ется проблема. Мое исследование на «АвтоВАЗе», например, показало, что людям гораздо проще участвовать в забастовке, то есть присоединиться к единовременному эмоциональному подъему, чем вступить в такую орга­низацию, как профсоюз «Единство», а значит, взять на себя ответствен­ность. Я всегда противопоставляю «ВАЗ», где все закончилось не очень хорошо для рабочих, для профсоюза «Единство», который получил мало свежей силы, с тем, что происходило на «Форде». То, что происходило там — коллектив вышел из длительной забастовки укрепленным и сплочен­ным, это не результат забастовки, а итог целенаправленных усилий рабо­чих лидеров, которые уже несколько лет ведут просветительскую работу среди рабочих. Как рассказывает Алексей Этманов, и не только он, что все полтора года после возникнове­ния профсоюза его активисты вели поучительные беседы с каждым че­ловеком в разных цехах и по несколь­ко раз. Нужно было убедить, что проф­союз — это ты! Не я! Если что-то ре­шает один, то ничего не выйдет. Все должны сами решать. И профсоюз будет тем, чем вы его сделаете. Оче­видно, что теперь мы в такой ситуа­ции, которая свидетельствует, что эти цели более или менее достигнуты. Конечно, есть всегда люди, которые по объективным причинам или по эго­истическим мотивам не входят в профсоюз, не участвует в коллектив­ных действиях. Но коллектив все рав­но очень сплоченный благодаря имен­но такой стратегии. Благодаря посто­янным мероприятиям и протестного и не протестного толка — конферен­циям, собраниям, обучению. Издают­ся бюллетени, листовки, распростра­няется большое количество инфор­мации. Люди постепенно растут в об­щественном плане. Ведь все это слу­чилось не сразу. Все началось еще в 2005 году с итальянской забастовки. И то, как проходила забастовка конца 2007 года, — лично для меня обра­зец, как надо действовать. Постоян­ные собрания, обсуждения новой ин­формации, общие голосования. Про­цедура постоянного принятия коллек­тивных решений. Использование по­добных демократических методов позволяет человеку ощутить себя частью коллективной силы. Если профсоюз — это функционеры, кото­рые принимают за тебя все решения, а ты — потребитель каких-то сомни­тельных услуг, то это совершенно иная история.

Еще одна большая слабость на многих предприятиях — отсутствие горизонтальных связей, коммуника­ций между людьми. Безусловно, вы­строить такие связи на старых советских предприятиях из-за их много­численности очень сложно, и это дли­тельный процесс.

Профессиональная обязан­ность, а иногда и просто инте­рес заставляют меня смотреть отечественное телевидение. Если судить исключительно по информации, поступающей из ящика, то основной поток сооб­щений о деятельности новых профсоюзов имеет положитель­ную окраску. Особенно это хо­рошо прослеживалось во время забастовок на «Форде». Дей­ствительно ли российские теле­визионщики заинтересовались профсоюзной тематикой? Или это ложное впечатление?

Я не могу это точно оценить. Те­левизор я, к сожалению, почти не смотрю. Это моя беда. Для социолога это вообще грех. Но если вести речь о «Форде», то я знаю, почему так про­исходит. Я не назову фамилий, но мне было сказано в некоторых передачах, где я участвовала, и другие эксперты мне об этом говорили, что «Форд» можно обсудить. «Форд» — это ино­странный работодатель. Он не встро­ен в сеть неформальных взаимоот­ношений с властью. Давайте обсуж­дать их, Карин, не трогая отечествен­ные предприятия. Так мне было ска­зано. И факты показывают, что на «Форде», несмотря на визиты ОМОНа и прокуратуры, почти не было реп­рессий. В отличие от бедных «автовазовцев», от бастующих на многих других предприятиях в некоторых от­даленных регионах, которые сталки­вались с совершенно другими труд­ностями. С жестоким и бесцеремон­ным работодателем, который контро­лирует не только предприятия, но це­лые регионы, с судами, милицией, мэрами и губернаторами. То, что про­исходит, например, со свободными профсоюзами на «Сургутнефтегазе» или на «СУАЛ-УАЗ», это караул. Про­тив бастующих выступают все сразу — власть, суд, прокуратура, инспек­ция труда, старый профсоюз.

В общем, есть большая разница между тем, о чем можно говорить легко, например, о трудовых конф­ликтах в транснациональных корпо­рациях, и о чем говорить нельзя, то есть о ситуации на отечественных предприятиях.

Я хочу еще сказать, что широкое освещение в СМИ февральской за­бастовки на «Форде» повлияло на об­щественное представление о том, что такое забастовка, что такое профсо­юз. Это сыграло положительную роль. И если в кои-то веки СМИ выс­тупили на нашей стороне, мы не бу­дем кричать об искусственном со­здании какого-то явления. Ведь на «Форде» все так и было — «фордов-цы» подняли знамя профсоюзного и рабочего движения, которое все уже поспешили похоронить. Не журнали­сты выдумали «фордовский» проф­союз. Просто журналистам дали «зе­леный свет», и они выполнили свою работу. Спасибо за это. Благодаря общественному резонансу февраль­ской забастовки изменились и обще­ственные представления. Опросы по­казывают, что люди стали относить­ся к забастовками гораздо лучше. Для большинства это уже не экстремистская акция.

Что больше всего волнует граждан из всего многообразия проблем, существующих в Рос­сии? Вокруг чего объединяются люди?

Жилье и все, что с этим связано. Будет ли завтра крыша над головой, что станет с твоим гаражом, чем ты будешь дышать через какое-то вре­мя, почему стройка ведется именно у меня во дворе, как получить жилье, не обманут ли строительные фонды, проблемы оплаты услуг ЖКХ и т.п.

Понятно, что вопрос жилья для людей является принципи­альным. Но разве в Москве, да и в регионах, протесты по то­чечной застройке, проблемам общежитий и т.д. не получили развития еще в конце 90-х? На­сколько я помню, уже в начале 2000-х, точнее, с момента по­явления ИКД, эта проблемати­ка была одной из самых замет­ных. Постоянно увеличивалось количество конфликтов, груп­пы жильцов росли организаци­онно, активисты объединяли свои усилия.

Движение жителей в виде домко­мов и ТОСов существовало еще в начале 90-х, но оно распалось, и его осколки сегодня либо очень пассив­ны, либо встроены в структуры влас­ти. Следующая волна началась в 2005 году, именно в связи с ультралибе­ральной реформой и дерегуляцией жилищной сферы, которые приводят к массовым нарушениям права на доступное жилье.

На этом фоне мы наблюдаем но­вый подъем социальной активности простых граждан. Именно вокруг за­щиты своего жилья происходит рост гражданских инициатив. Однако жи­лищные движения и инициативы очень разнообразны и фрагментированы — как по темам, так и по регионам или городам и даже районам. Это движе­ния против роста тарифов на услуги ЖКХ, движения жителей общежитий против выселений, движения «обма­нутых соинвесторов», инициативные группы против «уплотнительных за­строек», движения жителей за само­управление домами, движения против выселения или изъятия земли для «государственных или муниципаль­ных нужд», движения за признание долга государства за неосуществлен­ный капремонт зданий, пришедшие в упадок из-за бездействия ЖЭКов. Поводов для недовольства и активи­зации очень много. Проблема в фраг-ментированности движений. Однако как раз последнее время наблюдает­ся медленный, но уверенный дрейф в сторону консолидации: сначала уста­навливаются связи между движени­ями разных районов одного города, затем между регионами, а затем и между разными темами. Существу­ют, например, межрегиональное дви­жение жителей общежитий, координа­ционная структура движения обману­тых соинвесторов на всероссийском уровне или российское движение жи­лищного самоуправления.

Сеть, которую я представляю — Союз координационных советов Рос­сии (СКС), как раз стремится содействовать координации между движе­ниями разных регионов и разных те­матических специализаций. На дан­ный момент СКС представлен в 27 регионах страны. Он уже организо­вал несколько межрегиональных ак­ций протеста в рамках кампании «За народную жилищную политику».

Если привести пример Москвы, то как раз здесь серьезное развитие жилищное движение получило недав­но. Были очаги, но процесс объеди­нения или, по крайней мере, коорди­нации начался совсем недавно. Есть подвижки в плане консолидации меж­ду «жилищниками» (в частности, мос­ковским движением «Жилищная со­лидарность», которое занимается проблемами самоуправления домом) и коалициями инициативных групп против уплотнительной застройки. Есть стремление к объединению трех коалиционных центров, которые за­нимаются «антиточечной борьбой» в столице, — Комитета гражданского контроля (находящегося под влияни­ем «Яблока»), Комитета защиты прав граждан (под влиянием КПРФ) и Со­вета инициативных групп (достаточ­но самостоятельного союза инициа­тивных групп, который пользуется поддержкой активистов самых разных политических организаций).

Отдельно хотелось бы расска­зать о Совете инициативных групп как о примере низовой сетевой структуры (по крайней мере, лучше­го пока нет в Москве). ИКД помогло ему в самом начале, выступив в ка­честве информационного ресурса. Люди через наш сайт узнавали, что происходит в соседнем районе, зво­нили, говорили, что у них схожая си­туация. Рассказывали, что собира­ются провести какие-то акции, про­сили анонсировать. Что мы и дела­ли. И таким образом люди отчасти выходили на связь друг с другом, в том числе через наш сайт. Но не только через нас. Похожим образом действовали информационные ре­сурсы «Яблока», КПРФ и др. Летом акции по снесению заборов и блоки­рованию строек проходили так час­то, что дело получило общественный резонанс. Люди стали спонтанно приходить на помощь друг другу. Поло­жительную роль сыграло и то, что события развивались летом — в теп­лое время года проще проводить сходы. Кроме того, в Москве — и это отличает ее от многих других регио­нов — очень много молодых левых активистов, которые решили помочь жителям. И поскольку у таких акти­вистов больше опыт коллективных акций, их помощь часто придавала движению положительный импульс. Жители приняли помощь с благодар­ностью, начался процесс консолида­ции сил между жителями разных инициативных групп, с одной сторо­ны, и политическими активистами — с другой. Быстро возник вопрос о не­обходимости более серьезной коор­динации, и был создан Совет иници­ативных групп, который с июля со­бирается еженедельно. Положитель­ную роль сыграли и состояние по­стоянной мобилизации (летом почти каждый день проходили акции), и хо­рошее освещение в СМИ (по край­ней мере летом). Люди вместе сно­сили заборы, перекрывали улицы, попадали в милицию — это укрепля­ет общий дух. Осенью и особенно зимой перед выборами усилились репрессии, и акции прямого действия оказались менее эффективными (это отнюдь не означает, к сожале­нию, что другие типы действий более эффективны) и стали привлекать меньше народу. Сейчас Совет пыта­ется укрепить горизонтальную соли­дарность между инициативными группами, в том числе через уста­новление правил и основных прин­ципов взаимодействий. Какие-то но­вые группы появляются, какие-то выпадают, однако в целом Совет яв­ляется очень живой структурой. Сре­ди левых бытует мнение, что люди решают свои конкретные проблемы, а когда проблемы разрешаются, то активность пропадает. Иногда это действительно так. Но костяк все равно остается. Но как еще прояв­лять свою активность, если не вмес­те с людьми, там, где они сами начи­нают бороться?

В этой связи среди положитель­ных факторов в Москве я бы еще от метила то, что такие заметные ле­вые лидеры, как Сергей Удальцов (АКМ) и некоторые другие (из СКМ, анархистских групп и т.п.), взяли это направление на себя (Удальцов стал даже координатором Совета). Они этим не побрезговали в отличие от многих левых, игнорирующих любые мероприятия, если те не соответ­ствуют их представлениям о левой политике или революции, если речь не идет о классической классовой борьбе, а о так называемых малых делах. Тем более, если нельзя пиа-риться (ведь на большинстве акций инициативных групп принято коллек­тивное решение не допускать партийные флаги). К счастью, неко­торые активисты начали этим зани­маться; думается, это идет и жите­лям, и им только на пользу.

Как вы считаете, жилищная проблематика может стать фун­даментом для создания по-на­стоящему массового социаль­ного движения?

Если честно, я не знаю, что может стать такой основой. Я считаю, что массовое движение может возникнуть вследствие взаимодействия всех мелких инициативных групп (в том числе посредством совместной орга­низации и участия в единых днях дей­ствий). Будет ли жилищная проблема доминантной, я не знаю. Но если не действовать там, где происходит про­цесс активизации основной массы людей, массового социального дви­жения никогда не будет. Сегодня это происходит на основе жилищных про­блем, завтра это может быть что-то другое. Но левым надо быть вместе с людьми, которые только вступают на путь активной коллективной деятель­ности.

Конечно, у инициативных групп жителей есть свои слабости. Мало ресурсов, слабая организация, сла­бая солидарность. Обыватель в мас­се привык действовать совершенно по-иному — обращаться либо к вла­сти, либо к «своему» человеку во власти, привык решать проблемы не­формальным образом, по обыватель­ской схеме действия. Сломать это крайне сложно. Это укоренено в со­знании, в традициях. Поэтому любой процесс превращения обывателя в общественного активиста — это са­мая положительная тенденция. Если обыватель не станет активным, то кучка левых идеологизированных активистов никогда ничего самосто­ятельно не изменит.

Вы были одним из основных организаторов Дня единых дей­ствий. Чего удалось добиться, с чем пришлось столкнуться во время организации? Страна большая и организационно на­верняка было сложно...

Для нас — Союза координацион­ных советов (СКС) — это не первый День единых действий. Об этом не­многие знают, потому что СМИ об этом не говорили. СКС — это объе­динение тех региональных коалиций, которые были созданы на волне про­теста закону о монетизации льгот и которые сейчас в основном занима­ются жилищными проблемами. Мы провели уже несколько таких Дней, в том числе в 2006 году — за внесение поправок в Жилищный кодекс и за перенос срока введения его в дей­ствие. И, кстати, этого отчасти уда­лось добиться — полное введение Кодекса два раза переносили.

В 2008 году наша акция впервые прошла одновременно с всемирным Днем единых действий. Однако, кро­ме того, что мы говорили об этом на самих митингах, эта составляющая не особенно просматривалась. Мы сла­бо ощущали себя частью мирового движения. Но это все в будущем, я думаю.

Некоторые левые публицисты писали, что журналисты мало осве­щали этот день. И то, что КПРФ выб­рало его началом агитации за свое­го кандидата, утопило мероприятия в общем потоке информации. Но мне все видится по-иному. В этот раз внимания со стороны СМИ и в реги­онах, и Москве было гораздо боль­ше. И я думаю, что до журналистов дошло, что есть партии, а есть и дру­гие организационные структуры. Я не шучу. Раньше на всех пресс-конференциях звучал один и тот же воп­рос: «Кто над вами? Какая партия?» Теперь, наконец-то, многие усвои­ли, что, кроме партий, а также раз­личных «общественных» организа­ций, созданных сверху, есть некие подлинные общественные инициати­вы. Журналисты еще не говорят «гражданский протест», но в даль­нейшем, возможно, будет и это. Ко­нечно, до массового освещения ак­ций социальных движений еще дале­ко, но в этот раз в Интернете было достаточно материалов о Дне еди­ных действий. Поэтому я вижу неко­торый положительный сдвиг.

Какие еще результаты? Мы рас­ширили региональный охват. Положи­тельно то, что регионы очень быстро откликнулись на предложение выйти на улицы одновременно. У каждого региона были свои лозунги, но был и общий «За гражданские права и со­циальную справедливость». Кстати, в этом году приоритетными лозунгами в большинстве регионов вновь были жилищные.

К сожалению, профсоюзы прак­тически не участвовали в митингах. За исключением «фордовцев» в Санкт-Петербурге и «Профсвободы» в Сургуте. А ведь такие дни солидар­ности как раз и направлены на пре­одоление барьера между профсоюз­ным или рабочим движением и ос­тальными гражданскими структура­ми. Это очень сложный процесс, впе­реди предстоит много работы. Пос­ледний День единых действий это еще раз выявил. В каждом регионе была своя доминанта. И взаимодействие между различными группами, иници­ативами удалось создать далеко не везде. Хотя иллюзий по этому поводу не было изначально.

Для меня самым сложным было межсекторное взаимодействие. Внутри жилищного движения суще­ствуют соинвесторы, общежития, уплотнительная застройка, есть ре­форма ЖКХ. То есть нужно устано­вить взаимодействие между разны­ми группами, течениями даже внут­ри одного движения. А кроме этого необходимо согласовать совмест­ную деятельность профсоюзных, образовательных организаций, организаций инвалидов и пр. Но это все впереди. Нам в России пока еще трудно дается понимание проблем соседа.

Учитывая все проблемы, пе­речисленные вами, каков внут­ренний потенциал, ресурс соци­альных движений в России? Ка­кова их перспектива?

Все о чем я говорила, за исклю­чением антимонетизационных выс­туплений, очень мелко, если брать все население. Акции протеста кос­нулись меньшинства. Но эта малая часть населения расширяется. Это просто не охватывается массовыми опросами. Поэтому неверно на ос­новании результатов опросов судить о том, что происходит у нас в сфере гражданского общества и протестного движения. Но качественные из­менения происходят. И если они про­исходят в таком обществе, как рос­сийское, в подобной политической системе, где по идее должно быть чрезвычайно трудно организовать какие-либо независимые граждан­ские инициативы и протестные ак­ции, то это говорит о глубоких каче­ственных сдвигах, которые открыва­ют перспективу.

Так вот, если судить по тенден­ции, начавшейся в 2005 году, по из­менениям общественного мнения, активизации различных секторов об­щественной жизни, то перспектива есть. Процесс превращения обыва­телей в активных граждан, хоть и медленно, но идет. И поскольку он начался, если не будет крупных по­трясений, он обязательно продол­жится. Я не считаю, что репрессии (пока что они проходят в определен­ных рамках) являются главным пре­пятствием развития социальных движений. Наоборот, неадекватные действия власти могут активизиро­вать людей, заставить их радикализоваться, сплотиться. Главное пре­пятствие сегодня — это слабость новых коллективных структур, от­сутствие некоторых элементов, под­держивающих и развивающих их взаимоотношения, горизонтальные коммуникации, а, соответственно, и создание коллективной субъектности — именно это придает устойчи­вость этим новым низовым инициа­тивам. Этого не хватает. Здесь боль­шую роль могли бы играть профсо­юзы (в тех регионах, где они есть). Они бы получили помощь извне и могли бы, в свою очередь, передать этот опыт другим. Но сейчас мы на­ходимся в самом начале процесса установления горизонтальных свя­зей, тем более — между разными секторами.

Источник: "Левая политика", №3-4, 2008, С. 41-51.